Accueil

 

Лакан и евреи

MELMAN Charles
Date publication : 03/02/2021
Dossier : Traduction éditoriaux
Sous dossier : En russe

 

Лакан и евреи

 

Нужно быть слишком невинным, чтобы не услышать, что выбор Рима для открытия (об-)учения, основанного на примате Слова, был сделан в ответ на преобладание Иерусалима в области психоанализа, особенно в послевоенный период. И это несмотря на то, что до войны «Opus Dei» и «Аксьо́н Франсе́з» направили туда своих инспекторов, чтобы контролировать «германское влияние на прекрасную французскую молодежь». Это было запечатлено без прикрас в 1938 году, в номере журнала "Revue française de Psychanalyse", в котором незадолго до этого обсуждался вопрос, кого назначить почетным президентом, Фрейда или профессора Клода, услужливого детского психиатра, согласившегося принять психоаналитиков, в том числе и тех, что были присланы Веной в Париж.

Римская приверженность Лакана была обусловлена не только необходимостью учитывать социальную реальность (тогда КП – коммунистическая партия - была яростно враждебна к этой "буржуазной " и индивидуалисткой науке), но и иудейской близостью к идее о загадочном и всегда сомнительном божественном знании, которое упорядочивает мир и его творения. Поиск такого направляющего знания в бессознательном был, таким образом, однороден с историческим подавлением иудаизма христианством и включал в себя постулат о том, что это важное открытие может дать ему такое место, которое способно исцелить недостатки его присутствия в реальном мире.

Для Лакана (для Юнга это было иначе) было ясно, что такой постулат кладет конец самому пронзительному фрейдистскому открытию, а именно, открытию того, что субъект обитаем порядком, бессмысленным укладом, против которого, испытывая ужасный дискомфорт, он сопротивляется и что не что иное как язык. Истинное откровение заключалось в том, что определяющим материальным элементом было не Слово, которое, кроме того, постулирует доброжелательного отправителя, а буква, о которой нельзя сказать, что она никому ничего не должна, но она связана, через разделение, с каким-то единым, совершенно глухим, слепым и безразличным. С тем самым, жалость которого истеричка пытается безуспешно вызвать до тех пор, пока не пожертвует целиком собой, пытаясь его подменить фигурой щедрого и раздающего изобилия.

Заслуживающее этого название открытие определяющей роли буквы в судьбе субъекта, могло заставить Лакана поверить в то, что оно принесет ему некоторый интерес со стороны тех, кто, начиная с Иерусалима, чтит творческую силу такого Бога, который не имеет другого тела и инструмента, кроме плоти буквы.

Тот факт, что этого не случилось, мог только усилить его предчувствие, что невроз и глупость могут победить.

 

                                                                                                                                                                                                                            Шарль Мельман

                                                                                                                                                                                                                              27 января 2021

 

  Traduction faite par Marina Jarkova

Espace personnel